_HRDgHhXe_XzT_raa8B4JI.png){kind=logo}
В школе она провалила немецкий. Провалила настолько убедительно, что сделала логичный вывод: языки — не её, надо идти в науку. И пошла — защитила диссертацию по химии и физике.
Через двадцать лет Като Ломб стала одной из первых синхронных переводчиц в мире и работала в шестнадцати языках.
Второй герой этой истории вырос в Монреале — городе, где французская речь звучит на каждом углу, — и до семнадцати лет не говорил ни на чём, кроме английского. Сегодня Стиву Кауфману за восемьдесят, он знает двадцать языков, и больше половины из них выучил после шестидесяти.
Их разделяют полвека, океан и совершенно разные эпохи. У неё был роман в бумажной обложке и карандаш. У него — приложение и подкасты в наушниках.
А метод — один и тот же.
Химик, которая провалила немецкий
Като Ломб родилась в 1909 году в венгерском Пече. Языки в её жизни начинались хуже некуда: немецкий в школе не давался, и она приняла это как приговор. Ушла в естественные науки, получила степень по химии и физике.
Перелом случился в университете и совершенно случайно. Ей попался сборник латинских изречений, и она стала переводить их — просто потому что стало интересно, что там написано.
За латынью пошёл французский. На курсе она оказалась первой в группе и довольно быстро обогнала преподавательницу, которая, как выяснилось, знала французский всего на один урок вперёд своих студентов.
А потом наступили тридцатые. Венгрия в экономическом кризисе, диссертация по химии денег не приносит, работать надо. Ломб доучивает французский самостоятельно и начинает давать уроки. Язык становится профессией не по призванию, а по расчёту — чтобы было на что жить.
Дальше — самая тяжёлая часть её биографии, которую обычно пересказывают восторженно, а она заслуживает сухости.
Во время войны, скрываясь от нацистов, Ломб за два года выучила русский язык с нуля. Учебников не было, преподавателя тем более. Была книга и время, которое надо было чем-то занять, пока прячешься.
В 1945 году, когда советские войска взяли Будапешт, она стала переводчицей при коменданте города. Русский, выученный в укрытии, оказался пропуском в новую жизнь.
Дальше карьера пошла вверх: работа для венгерского правительства, синхронный перевод — она была среди тех, кто вообще создавал эту профессию, — и постоянное, не прекращающееся изучение новых языков. Профессионально она работала в шестнадцати. Изучала, по её собственному счёту, около двадцати восьми.
В 1970 году вышла её книга «Как я изучаю языки». На русском её издавали, и до сих пор именно по этому названию её чаще всего и ищут.
Дипломат, который до семнадцати лет знал один язык
Стив Кауфман родился в 1945 году в Швеции, в семье евреев, бежавших из тех земель, что сегодня называются Чехией. В пять лет родители привезли его в Канаду.
Он вырос в англоязычной части Монреаля. Это важная деталь: Монреаль двуязычен, французская речь там повсюду, но англоязычные кварталы жили сами по себе. До семнадцати лет Кауфман говорил только по-английски.
Потом был Институт политических исследований в Париже — тот самый Sciences Po, — выпуск 1966 года. Французский пришлось освоить по необходимости, и это оказался первый опыт, который показал, что языки в принципе поддаются.
Дальше канадская дипломатическая служба и командировка в Гонконг, где Кауфман взялся за мандарин.
И вот здесь деталь, на которую он сам постоянно ссылается: в Гонконге на мандарине тогда практически никто не говорил. Город был кантонским. То есть языковой среды, той самой, без которой якобы ничего не выучишь, у него не было вовсе. Мандарин он вытащил слушанием и чтением — и это стало основой всего, к чему он пришёл позже.
Из дипломатии Кауфман ушёл в бизнес — торговлю лесом, довольно далёкую от филологии область, где он проработал десятилетия.
А потом, уже в двухтысячных, вместе с сыном Марком сделал сайт The Linguist, который в 2007 году превратился в платформу LingQ.
Но главная цифра в его биографии другая. Русский язык, свой девятый, он начал учить в шестьдесят лет. И сам сформулировал результат так: за последние пятнадцать лет он выучил больше языков, чем за все годы до шестидесяти.
То есть человек разогнался тогда, когда по всем расхожим представлениям должен был остановиться.
Метод: роман и карандаш
Ломб описала свой способ подробно, и он обескураживающе прост.
Берётся книга. Не учебник, а роман — интересный, затягивающий. Она специально настаивала, что годится дешёвое чтиво: любовный роман, детектив, что угодно, лишь бы хотелось узнать, чем кончится.
Читать не останавливаясь. Не лезть в словарь на каждом непонятном слове — так вы убьёте и удовольствие, и темп.
Догадку писать на полях. Встретили слово, о значении которого можно предположить, — предположите и запишите карандашом.
В словарь — только за нужным. Смотреть стоит те слова, которые повторяются и без которых текст рассыпается. Всё остальное само проявится позже.
У неё был образ, который она любила: иностранный язык — это крепость, и осаждать её надо со всех сторон одновременно. Газеты, радио, кино без дубляжа, техническая литература по своей специальности. Не один канал, а все сразу.
И ещё одна вещь, о которой обычно забывают. Ломб читала словарь не как справочник, а как описание устройства языка: смотрела, как одна часть речи превращается в другую, как из существительных получаются прилагательные. Словарь был для неё не костылём, а картой системы.
Метод: подкаст и наушники
Теперь послушайте Кауфмана и попробуйте найти отличия.
Основное время — на восприятие. Слушание, чтение, накопление словаря. Не отработка речи, не грамматические упражнения. Грамматику он смотрит тогда, когда конкретный вопрос вырос из прочитанного, а не наоборот.
Материал должен быть интересным. Его собственная формулировка правила звучит примерно так: есть только одно правило — делать то, что нравится делать. В его случае это слушать и читать интересное, иногда повторять слова и время от времени идти разговаривать с людьми.
Слушать в мёртвое время. Кауфман слушает, пока готовит и ест завтрак. Пока убирает. На тренировке. За рулём. Из этих обрезков суток у него набирается час и больше — каждый день, без выделения специального времени на учёбу.
Повторять до одури. Одну и ту же мини-историю он прослушивает порядка сорока раз. Не потому что не понял, а потому что от повторения материал перестаёт быть иностранным.
Говорить потом. Когда он взялся за чешский, то сначала только читал и слушал. Заговорил позже — когда уже было что сказать и чем.
Любопытная деталь про письменности: испанский и турецкий он читает сразу, потому что там слово можно озвучить с первого взгляда. А вот арабский и персидский — только там, где текст можно одновременно услышать, потому что прочесть незнакомое слово в арабской графике без огласовок попросту нельзя. Система письма меняет ему весь распорядок занятий.
Почему они пришли к одному и тому же
Совпадений слишком много, чтобы считать их случайными.
Ни один из них не филолог. Она — химик. Он — дипломат, а потом торговец лесом. Языки для обоих начинались как побочная линия жизни.
Оба считались неспособными. Она провалила немецкий и поверила в это. Он в двуязычном городе семнадцать лет обходился одним языком.
Оба учили основное количество языков взрослыми. Она — после защиты диссертации. Он — больше половины после шестидесяти.
И оба независимо пришли к тому, что восприятие идёт первым, а речь вторым.
У этого подхода сегодня есть название — гипотеза понятного ввода. Идея в том, что язык усваивается, когда вы получаете достаточно понятного материала, а не когда старательно разбираете правила. Исследователи прямо относят метод Ломб к тому же семейству, что и метод Кауфмана. Сам он, кстати, ссылается на неё как на пример подхода, совпадающего с его собственным.
Разница между ними — только в инструментах. У неё был роман, карандаш и радио. У него — телефон с подкастами и приложение, которое считает выученные слова. Действие одно и то же: много понятного материала, который интересно потреблять.
Если хотите посмотреть, как эта идея выглядит в других методиках, у нас есть разборы языкового погружения и метода shadowing, а также сводка советов от разных полиглотов.
Сколько языков они знали на самом деле
А теперь самое полезное во всей этой истории.
Когда пишут «полиглот, знавший двадцать языков», обычно не уточняют, что стоит за словом «знал». Оба наших героя уточняли — и оба честно.
Ломб работала переводчиком в шестнадцати языках. Изучала около двадцати восьми. Разница между «работаю синхронистом» и «изучала» — пропасть, и она её не скрывала.
Кауфман в интервью разложил ещё подробнее: он может свободно, пусть и с ошибками, вести телефонный разговор на двенадцати языках. Ещё на нескольких будет с трудом. Всего языков, где у него есть хоть какие-то знания, — двадцать один.
То есть за красивой цифрой «двадцать языков» стоит примерно двенадцать рабочих и восемь в разной степени знакомства.
Это не разоблачение. Это, наоборот, обнадёживающая новость. Планка «знать язык» у большинства людей задрана до уровня «говорю как носитель, иначе не считается» — и именно эта планка чаще всего мешает начать. А оказывается, даже у людей, чьи имена стали синонимом языкового гения, большая часть языков — это «читаю и понимаю, говорю через раз».
Что из этого можно взять себе
Не список из десяти пунктов, а три вещи, которые у обоих совпали.
Интересное вместо правильного. Оба брали материал, который хотелось потреблять, а не тот, который положен по программе. Роман в мягкой обложке работает лучше идеального учебника, если учебник вы открываете через силу.
Объём вместо усилия. Не тридцать минут сосредоточенной борьбы с упражнением, а час фонового слушания, набранный из очереди, дороги и мытья посуды. Оба брали количеством контакта, а не интенсивностью занятий.
Терпимость к непониманию. Оба разрешали себе не понимать. Она — писала догадку на полях и читала дальше. Он — говорит, что незнакомые слова надо отпускать, они вернутся. Перфекционизм в этом деле не помощник, а тормоз.
И честное возражение напоследок. Существует прямо противоположная школа — те, кто советует говорить с первого дня, ошибаться вслух и учиться в разговоре. У неё тоже есть результаты и свои известные представители. Кауфмана и Льюиса регулярно ставят рядом именно как два несовместимых подхода.
Так что метод — вопрос не истины, а темперамента. Кому-то нужно сначала накопить и почувствовать почву под ногами, кому-то — сразу в воду. Ценность истории Ломб и Кауфмана не в том, что они нашли единственно верный способ, а в том, что оба начали поздно, оба считали себя неспособными и оба всё равно дошли.
Если вам интересны такие биографии, посмотрите наши материалы про Дмитрия Петрова, который сделал изучение языков телевизионным жанром, и про Набокова, писавшего шедевры на двух языках и считавшего, что пишет плохо. А про то, как языки учили до всяких приложений и учебников, у нас есть отдельная история.
